Published On: Wed, Sep 26th, 2018

“Синдром Гольдинера” или В поисках утраченного Смысла

Карина Кокрелл-Фере. Колумнист The Business Courier

Карина Кокрелл-Фере. Колумнист The Business Courier

В вечерней лондонской сини – алый стяг с серпом и молотом. 

Напротив театра “Playground” на Латимер-роуд над рестораном кто-то водрузил советский флаг. 

Те, кто заметил, фотографировали, смеялись. 

В тот вечер в театре шла премьера спектакля “Потерпевший Гольдинер” по пьесе В. Шендеровича (режиссер Константин Каменский, креативный директор – Ирина Иоаннесян – продюсерская компания StageRC).

Многие рецензенты в сети после постановки этой пьесы в театре Вахтангова с В. Этушем в главной роли увидели в ней “критику СССР”, упустив множество смыслов, помещенных В. Шендеровичем в нарочито простую форму. 

Мне показалось, что это честное и жесткое подведение итога. Какого? Разберемся. 

Смысл человеческой жизни – это просто.  Если есть сколько-нибудь удовлетворяющий самого человека ответ на вопрос, для чего жить, есть и смысл.

Сюжет пьесы тоже предельно прост. 

“Потерпевший” Гольдинер (Олег Сидорчик) –  старый советский еврей, которого случайно сбила на переходе американка миссис Уотсон (Анастасия Зиновьева), специалист по изучению цивилизации ацтеков. 

Гольдинер однажды, по совету друга, покинул “нейтральные воды” Брайтона и “пошел в Америку”, посмотреть на “голого ковбоя” “посреди Манхэттена”. 

Тут его и сбил “форд” миссис Уотсон. 

И вот, злой на весь мир, Гольдинер сидит в кресле-каталке у окна, в своей квартире над шумной улицей и слушает на дисках советские песни пополам с трансляцией русского радио Брайтона. 

Присматривает за ним и его кормит бакалейщица Фира, подруга покойной жены Гольдинера. Воплощение “местечкового” Брайтона,  шумная, скандальная Фира (прекрасно сыгранная Ириной Селезневой-Хорнер) имеет виды на старика, но ее, “бакалейную башку”, Гольдинер совершенно не принимает в расчет. 

Итак, миссис Уотсон приходит к Гольдинеру (дверь открыта) объявить ему, что суд приговорил ее к 80-и часам работ по уходу за потерпевшим. 

И начинается конфликт.  

Панк-девица Уотсон ведет себя вызывающе: ерничает, издевается, “кощунствует”, появляется в невообразимых костюмах и париках. Обездвиженный Гольдинер реагирует с зеркальной агрессивностью: а что еще ему остается? Он грудью, с отчаянным, невольным остроумием защищает своего Кобзона, бюст Пушкина и песни о БАМе. 

И вот, посреди всех этих колкостей и ругани, пришелица задает очень точный вопрос, с которого все и начинается:

Миссис Уотсон: Кстати, ее построили? Я про магистраль вашу. «От Байкала до Амура».

Гольдинер: Вам-то что?

Миссис Уотсон: Так, интересно.

Гольдинер. Построили!

Миссис Уотсон. И что, помогло?

Гольдинер. Очень даже помогло!

И проблема в том, что врет Гольдинер и сам знает, что врет: не помогло.   

К 1970-м советское вино в ветхих мехах прокисло окончательно, и тщетной оказалась попытка влить вина молодого: энтузиазма первых пятилеток, послевоенного поднятия целины, et cetera, et cetera…

В дыры “ветхих мехов” все и вылилось. 

В 2000 году констатировали: 

“Проект строительства Байкало-Амурской магистрали — характерный пример социалистической «стройки века». Проект дорогой, масштабный, романтический — красивые места, Сибирь. Подкреплённый всей мощью советской пропаганды, экономически абсолютно бессмысленный. Беда в том, что никто так и не задумался элементарным вопросом: «А зачем мы строим эту дорогу? Что мы собираемся по ней возить и в какую сторону?». Проект обошёлся примерно вчетверо дороже, чем предполагалась, и в полном объёме так и не был никогда завершён. Уже сегодня в наши цены на железнодорожные перевозки заложены затраты, связанные с покрытием убытков от так и не заработавшей дороги.” (Е. Гайдар)

И еще: “Вы когда-нибудь были на БАМе? Сколько искалечено молодых судеб! Как искалечена, испоганена вся земля, убито все живое вокруг этого Вечностроя!” (С. Говорухин)

Все империи когда-то стареют, ветшают, уходят. 

И остаются древнеримские ветераны с уродливыми шрамами, просящие милостыню у варваров среди колонн разрушенного форума; немощные колониальные полковники, брошенные темнокожими слугами; или старые советские парторги в креслах-каталках, слушающие бодрую песню про строительство неведомого “БАМ”, что англоговорящему слышится как “задница”. 

Однако в случае Римской или Британской империи, действовавших жестоко и методами, совершенно неприемлемыми сегодня, никак нельзя сказать, что все было впустую. Распавшись, переплавившись большими железными кусками в раскаленных домнах истории, они стали инструментами для развития других стран. Некий цивилизационный смысл, заслуживающий продолжения, в этих поверженных гигантах ощущался и завоеванными, и потомками. 

В высокоразвитой империи ацтеков, изучением которой занимается в своем университете миссис Уотсон, ни будущего, ни смысла не оказалось. Зато была высокоорганизованная система человеческих жертвоприношений. 

Смысл советской империи нашли и продолжают во всей своей полноте только в Северной Корее и – уже чисто декоративно – в Китае. 

В СССР граница “они” и “мы”— проходила не по национальности или цвету кожи. Граница была иллюзорной и невидимой: в убеждениях, в головах. Значит, враг мог быть везде, что вызвало высокую степень паранойи советского проекта. 

Старенькие ходики.
Молодые ноченьки…
Полстраны — угодники.
Полстраны — доносчики.

На полях проталинки,
дышит воля вольная…
Полстраны — этапники.
Полстраны — конвойные.

Лаковые туфельки.
Бабушкины пряники…
Полстраны — преступники.
Полстраны — охранники. 

Лейтенант в окно глядит.
Пьет — не остановится…
Полстраны уже сидит.
Полстраны готовится. 

(Р. Рождественский)

Но все кончилось. И теперь все они перемешаны, вросли и проросли друг в друга. И в Брайтоне, на променаде, все они теперь гуляют вместе, похожие образом мыслей как ряды синеньких жестянок советской сгущенки в гастрономе. 

И сквозь смех, грустна и необратима эта их полная отчужденность от реалий вокруг, и жизнь среди фотографий и воспоминаний, которых потомки никогда уже  не смогут разделить. 

Впрочем, кажется, Гольдинер недавно попытался найти этот смысл. 

Вышел из знакомого Брайтона “в Америку” посмотреть на знаменитого “голого ковбоя”, 20 лет играющего на гитаре, и, возможно, ожидал, увидев его, что-то об Америке понять. 

А получилось, что Судьба, выманив его на чужую и опасную территорию, напомнила ему о моменте собственной низости, направив на него “форд” миссис Уотсон.

Постепенно выясняется, что миссис Уотсон, Женя Ровинская, уроженка Харькова, была увезена в США родителями совсем маленькой. Родителей выдавили из СССР из-за доноса: на заводе “ТяжМаш” (“какое-то слово смешное, как “тяп-ляп”, говорит миссис Уотсон) у ее отца, уже покойного теперь, обнаружили запрещенную книгу, а парторг донес. Парторгом и был Гольдинер, тогда называвшийся Семеновым. Отец Жени, так и не приживясь в Америке, умер. Так кто же после этого “потерпевший”? 

Вот такой древнегреческий Фатум.   

Это одиночество гораздо более сильное, чем одиночество в пространстве: одиночество во времени. 

Человеку жестоко дано осознание собственной смертности. 

К этому прилагается анестезия: милосердная память, которая искажает и видоизменяет прошлое до совершенной и неузнаваемой идиллии. Так легче умирать в иллюзии: жил хорошо и жил не зря.  

Кажется, что именно этот поиск коллективного смысла жизни, иллюзия которого создана сейчас в РФ, питает и советскую ностальгию эмигрантов, осевших в Европе и Америке. Им холодно на юру личной свободы. Их тяготит отсутствие принадлежности к чему-то большему. 

Поэтому хочется туда, где привычно идут по брусчатке площади стройные колонны и где каждый муравей видит смысл в подключении своей нервной системы к системе огромного, облого существа. 

“Нас нас так учили, господин Ланцелот!”

Они забывают, что никто не построит в колонны и не приведет их в молодость под песни Кобзона…

И те, кто скажет им, что это возможно, им лжет. 

В смертельных заболеваниях случаются ремиссии… 

Да, о советской цивилизации можно сказать перефразируя Талейрана: она— длившаяся столетие и пожравшая миллионы судеб была хуже, чем преступлением: она была трагической ошибкой.  

“Синдром Гольдинера”— это когда отчаянно пытаешься придать великий смысл чему-то, изначально ошибочному и лишенному смысла. 

Общеизвестно: история безразлична к этике. Однако, трудно не заметить, что бесчеловечные сообщества, высвобождающие совсем уж звериные инстинкты людей, всегда проигрывают на длинной дистанции. 

Возможно, именно потому, что лишены смысла и с точки зрения законов истории. 

В СССР “Гольдинер-Семенов (по паспорту русский)” жил “под собою не чуя страны” от постоянного страха, в котором признается Жене, а в США Гольдинер страны тоже “не чует”- он ей абсолютно чужд. До такой степени, что буквально не понимает языка своих внуков, и увлекшийся иудаизмом сын, по словам Гольдинера, тоже ему чужой. Гольдинер тяжело тоскует о покойной жене Лие, которая была для него и любовью, и островком понимания, и просто живой душой, с которой можно было не забыть звук собственного голоса.

И вот, когда его никто не видит, этот слабый, бесконечно одинокий брайтонский “король Лир”, яростно рыдает рядом с опрокинутым своим креслом-каталкой, а из его радио звучит: 

“…Ничто на земле не проходит бесследно

И юность ушедшая все же бессмертна”. 

Это то “задыхание и смертный отпечаток”, который Мамардашвили почувствовал у Пруста в “Поисках утраченного времени”. Ведь поиск “утраченного времени” это поиск собственного смысла и экзистенциальная тоска по невозвратному.

Но Прусту было легче: ему достаточно было найти свой, личный смысл существования. Он-отдельно, Франция-отдельно. 

Советскому человеку труднее: ему требуется апология великого смысла всего своего растаскиваемого муравейника, чтобы оправдать собственную жизнь.

Так как ему, Гольдинеру, теперь быть с прожитым? Как быть с любимыми песнями, днями рождения, фильмами, книгами, влюбленностями, открытиями, поражениями и триумфами юности, любимыми людьми, которые навсегда для него теперь остались там, в этой обрушившейся империи? 

Неужели и все это также было лишено смысла?  

Беспомощность “потерпевшего” (по-английски это переводится более безжалостно “victim”- “жертва”): старика, бьющегося в двойной агонии под обломками и своей, маленькой, личной, и — большой рухнувшей цивилизации.

Режиссер Константин Каменский и главный исполнитель роли Олег Сидорчик сумели воплотить заключенные в тексте смыслы с той степенью трехмерности и убедительности, которые отличают хороший театр от плохого.

Потенциальную статичность и клаустрофобию пьесы (единство места – стариковский приют Гольдинера и трое действующих лиц) преодолели установкой двух “окон”-экранов. За одним – нью-йоркская улица с ее броуновским движением автомобилей, сиренами, за другим – дождь и немолчношумящий “чужой океан”, в который уходит Гольдинер. 

Океан, который в итоге метафорически принимает всех и примиряет всех…  

Самый смешной момент? 

На вопрос миссис Уотсон, поддерживает ли он Путина, Гольдинер отвечает:

—Конечно! 

И ехидно смеется: 

—Так им там и надо! 

Зал разражается дружным хохотом. 

Советский флаг сегодня вызывает у лондонских прохожих на Латимер-роуд пока еще немножко больше эмоций, чем артефакт цивилизации ацтеков. 

О которой забыто почти все, кроме вот этого: чтобы обеспечить бесперебойный ежедневный восход солнца, в жертву там приносили людей… 

Leave a comment

XHTML: You can use these html tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>



Translate »