Published On: Wed, Apr 5th, 2017

Правила Шендеровича или “Пока не признано целесообразным”…

carina cockrell_london

CARINA COCKRELL. Филолог, педагог, журналист, писатель.


“Вам кажется, что сатирик смеется, да он ревет белугой” (Л. И. Лиходеев)

Я когда-то, ещё несколько лет назад, тоже считала, что Виктор Шендерович, “рыцарь непечатного образа”, гиперболизирует: это мельницы, а не великаны!

А потом была Олимпиада в Сочи, и его жутковатое, тогда прозвучавшее для многих нелепостью, сравнение сочинской Олимпиады с берлинской 1936-го и фигуристки Липницкой – с чемпионом Германии 1936 года Хансом Вельке. “Что-то, однако, мешает нам сегодня радоваться его победе”, – написал в той статье Шендерович.

А ровно через три дня после окончания Сочи 2014 по миру опять зашипело слово “Anschluss” (по понятным причинам это слово с 1938 года всегда дается по-немецки, без перевода). Зашипело впервые за всю послевоенную историю Европы! А потом – ад на востоке Украины, сбитый “Боинг”, санкции, кризис, совершенно испорченные отношения с половиной мира, заголовки западных газет, где “Россия” стоит рядом со словами “военные преступления” и “ковровые бомбардировки”, и всему этому пока не видно конца…

Оставив все споры о частностях, разве не прав был Шендерович, разве что-то не мешает сейчас радоваться тогдашним победам спортсменки Липницкой…?

Пришлось признать: мандельштамовски чутко ощутил он сейсмический гул нового военного времени, новой точки отсчета в истории…

С людьми, умеющими составлять слова, это бывает: природа иногда делает их нервную систему сейсмографом эпохи. Поэтому я и прислушиваюсь теперь внимательнее, и в записи, и “живьем”.

Расскажу о своих мыслях по этому поводу. Как всегда, не соблюдая хронологии, растекаясь мыслью по древу, и без всякой претензии на объективность (мысль возмутительно субъективна!).

Это было давно, еще в июне. Расскажу только о том, что запомнилось и как запомнилось. Сатирик сидит за узким подиумом-столом (в телестудии “Дождя”) в ультрасовременной обстановке подвальчика – бара из стекла и еще каких-то темных, гладких, гигиеничных поверхностей, освещенных галогеновым космическим светом, перед шеренгой молодой, красивой журналистской поросли рождения примерно конца 80-х.

Они пытаются доказать Сатирику, что он, вместе со Жванецким, несовременен, что они out of time по сравнению с Ургантом и “Камеди клаб”.

Они ставят в упрёк Сатирику, приводя его же цитаты, что он отчего-то не любит молодежь (Сатирик говорит о ней так – “с пуговичными глазами”, “которые знали в своей жизни только одного правителя”, и мне смешно, “а раз смешно – значит: правда”; это из его “шендевров”-афоризмов).

Они журят его: “а ведь молодежь у нас разная” (как же мне напомнило прошлый век это словосочетание:”молодежь у нас…”!).

Они недоумевают по поводу его возмутительного заключения, что ухудшается качество российского народа – строителя… (какого там сейчас -изма по новой идеологии он “строитель”..?).

Они грозно вопрошают, уж не желает ли Сатирик “военного поражения своей стране”, когда говорит, что народу надо показывать “пленочку” с правдивой историей всего нашего бесчеловечного прошлого, как когда-то немцам…?

Они негодуют, что Сатирик употребляет неполиткорректное слово “охлос” (почти “а вы не любите пролетариат”) и высказывает оскорбительную мысль о том, что люди могут принадлежать к разным биологическим видам: “политкорректность диктует тут иной выбор лексики”.

И возникает странное чувство. Внешне они настоящие европейцы (даже программу свою назвали в честь песни Beatles “A Hard Day’s Night”), у них элегантнейшие очки и прически, и они неотличимы от своих британских сверстников, по вечерам заполняющих бары на Пикадилли и Риджент-стрит.

Так почему (о, почему?) их интонации и выбор лексики так напоминают мне комсоргов прошлого века на собрании по “проработке” несознательного комсомольца? Кто эти интонации сохранил, боги мои, в каком спец-инкубаторе?!

И что, очевидно, всего непонятнее новой журналистской поросли, это почему он (самоубийца?) “не тормозит”, когда речь идет о критике власти. Причем делает это без всяких для себя выгод. Карьерных-то уж точно. А еще почему не проводит журналистских расследований, а то всё ведь голословно: обличает на “Эхе Москвы” без доказательной базы, и поэтому нет ему веры… И почему же он обвиняет федеральные каналы во вранье, когда там говорят правду: разве же мы не можем превратить Америку в радиоактивный пепел, это же так, можем же…?

shenderovich

Виктор Шендерович в программе Hard day’s night на телеканале Дождь/ YouTube

Сатирик отвечает не сразу, внимательно смотрит, выдерживает грустную паузу. Так смотрит мастер на явно неудавшийся холст. Космические лучи галогенового света серебрят его седину. Тут впору разразиться ланцелотовым гласом вопиющего в пустыне: “Вы что?! Вы же свободные люди!”.

Он не раздражается. Он терпеливо и грустно объясняет чуть усталым голосом “избитые истины” (“избитые истины валялись под ногами” – это его афоризм!). О том, что люди, вытаскивающие на экраны “грязное белье” только что убитого человека (таков был контекст, убийство Немцова), действительно, по его убеждению, принадлежат к какому-то иному биологическому виду.

Он напоминает молодым журналистам о существовании литературной гиперболы и метафоры, о прямом и переносном значении слов в языке.

Он продолжает настаивать, что люди должны знать о своей истории всю правду, и неприглядную, и трагическую, и преступную, а не только ту мифологию, что косметически прооперирована для патриотического подъема электоральных масс.

Он объясняет про охлос, который есть в каждом народе, но не везде устанавливает законы жизни для всей страны; он напоминает, что про “народное” качество говорил еще Блез Паскаль: “Достаточно будет уехать 300 интеллектуалам, и Франция превратится в страну идиотов”. А в какую сторону изменится средний показатель, если уедет, скажем, тысячу раз по 300?, – спрашивает он. Или от того, что из страны уехали, скажем, Барышников, Бродский, Аксенов, Довлатов, Ростропович? А каковы последствия того, что сейчас мозги утекают широкими волгами и впадают в условные Темзу или Потомак или в реки Силиконовой долины, каково от этого приходится среднему показателю народно-церебрального качества по стране…?

Да, слушаю его и понимаю: все возвращается, и поэтому Сатирику все опять приходится объяснять с самого начала. То, что он “не любит пролетариат”. Или весь “российский народ”, или “нашу молодежь”. И что из этих собирательных бессмысленностей, удобных для идеологов как прикрытие “живыми щитами”, он привык вычленять главную Этическую Единицу – личность, мораль которой оцениваться может только индивидуально, по принципу, сформулированному задолго до “Камеди клаб”: “это звездное небо надо мной и моральный закон во мне.” И по еще одному, совсем уж из Начала времен: “не делай другому того, чего не желаешь себе”. И что не бывает этики “массы масс”, нравственности массы, и этот предмет сейчас так же индивидуален, как и 10 тысяч лет назад – “отдельно взятый” человек с той же немыслимой звездной бездной над головой, с которого строго индивидуально спрашивается судьбой, и воздается ею “по вере его” (смысл этих слов, конечно же, пугающе шире религиозного: тут речь о нравственной сути каждого, о “моральном законе” внутри – о совести). Вот по ней и воздастся.

И напоминает седой Сатирик о понятиях жанр и формат, и о том, что “Былое и Думы” тоже не содержит журналистских расследований, и слабовато там с доказательной базой у Александра Ивановича на Николая Павловича, не говоря уже о возмутительном отсутствии попыток журналистского расследования у Николая Васильевича и Михаила Евграфовича… А уж отсутствие фактического материала у Николая Алексеевича прямо зияет. Ну, например:

И веря и не веря вновь
Мечте высокого призванья,
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья

“Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.”

Не говоря уже о том, что он явно out of time! ))

И что не тормозит он, Сатирик, в горестных шутках о власти, потому что “нельзя издавать запах труса”: они торжествующе идут именно на этот запах… И что, конечно, трудно жить среди угроз, в том числе и физических, но что до края пока не дошло, потому что “я жив и сижу перед вами”, трезво отдавая себе отчет, что все это только потому, что, по какой-то причине, там “пока признано нецелесообразным меня убивать”.

Пока признано нецелесообразным…

Тут же память “загружает” кадры: желтый свет на ночном мосту, освещенные ярко кремлевские зубцы на фоне черного неба, наспех прикрытое, распростертое на асфальте тело того, кто тоже не боялся…

Я не хочу вспоминать страшную статистику убитых журналистов, говоривших то, что не нравилось или казалось опасным. “А мертвых журналистов без тебя хоть пруд пруди” (БГ). Большинство из этих убийств не раскрыто, виновные не найдены…

И нет, уезжать он из страны не собирается.
Если конечно, не станет совсем невыносимо.

Историческая справка. Помните “Король Лир”? “Эта холодная ночь превратит нас всех в шутов и сумасшедших”? Напрасно думать, что шут (сатирик) – это лишь развлечение. В средневековой Англии шут был единственным, кому принадлежала полная и безраздельная свобода слова. Он имел право говорить все то, что не смели другие. Но он был и лакмусовой бумажкой умственного здоровья короля. И если короля настолько сводила с ума абсолютная власть, что он не мог выносить шутовского правдорубства, и приказывал его казнить, это было сигналом для всего двора и королевства: все, король окончательно спятил. “Убей врача, а плату за леченье, отдай болезни”. Это тоже из “Лира”. Так Шекспир и предостерегал своих монархов: власти никак нельзя без правдивого шута.

В другом своем интервью Сатирик сказал, что многие сейчас облекают запрещенное в некое мычание: и вроде сказано, и вроде нет.

“Не могу молчать” (Л. Толстой).
“Не могу мычать” (В. Шендерович).

Так вот, он мычать отказывается. Он намерен все четко артикулировать. Абсолютно все. Озвучивать таблицу умножения и законы моральной “физики”, и правила личной гигиены порядочности. И петь “гимны прежние”.

Пока дойдет хотя бы до кого-то. Или пока не заставят замолчать силой.

Погиб и кормщик и пловец! —
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.

Как для гибридной войны нет ни фронтов, ни начала, ни конца, так и для гибридной морали нет, строго говоря, ни чистого, ни грязного, ни лжи, ни правды, ни белого, ни черного, ни честного, ни подлого, ни добра, ни зла.

Есть такой аттракцион. Специальная камера, в которой нажатием кнопки отключается земная гравитация, и создается невесомость. В которой временно не действуют нормальные, земные законы физики. Нет центра тяжести. Все плавает и постоянно переворачивается на лету. Поэтому нужно только плыть и постоянно переворачиваться по ситуации: сегодня либерал, завтра – сталинист, сегодня – западник, завтра третьеримщик, сегодня надели трусы, сняли крестик, завтра – наоборот…

Девиз эпохи уже не про пролетариевсоединяйся, даже не про третийРим, а инфантильное “Американцам можно, а нам нельзя?!”.

И, конечно же, экстремизм в такие времена утверждать, что центр тяжести все там же, что имперская невесомость временна и искусственна, и что все равно когда-нибудь неизбежно придется возвращаться к нормальным законам земной гравитации, где работают нормальные законы нравственной “физики”, где война есть война, а ложь, даже несмотря на все усилия ее “косметологов”, есть ложь.

«У разночинца нет биографии, биографию ему заменяет книжный шкаф». (О.Мандельштам). Более того, поколение – это тоже общий книжный список.

Виктор Шендерович – сужу по текстам – из нашего, электричко-колхозно-гитарно-картошечного поколения, которых объединяет и сегодня в разных концах планеты “наш” список хороших книг, которые никогда не давали пропасть! Способности ходить, говорить и самоцензуре мы тогда учились одновременно. Потом, несколько раз применив простую логику, поняли: ложь официально объявлена правдой. Мы рано научились читать между строк.

Пели неблагонадежных бардов, в институтских группах учились отличать “стукачей” от своих, слушали “бибиси” в сопровождении волчьего воя советских глушилок, не признавали “национальной тематики” (ценя друзей по принципу не кто они, а какие они).

Мы холодели в ночи от узнаваемости запретных Оруэлла и Булгакова, хоронили неблагонадежного Высоцкого, мечтали хоть одним глазком за “рубеж” (от слова “рубец”- келоидный, безобразный, лиловый, как на месте ампутации, и слова “бежать”).

Нам постоянно внушали чувство неоплатного долга перед государством за все – от пряника в школьной столовой, за который платили родители, до счастья жить безвылазно в нашем убого-железном царстве, которое сторожила шеренга кощеев бессмертных на Мавзолее. А уж когда наших одноклассников прямо из-за школьных парт эти кощеи погнали на убой в Афганистан (“а то бы там были натовские базы”, как сейчас принято говорить, а тогда говорили “для исполнения интернационального долга”), то появились беспомощность и злость…

Любили всегда свою малую Родину (неизбывная нежность к улицам, садам, дачам, дворам нашего детства и юности – это навсегда!), но лещенковско-кобзоновский тембр патриотизма вызывал в лучшем случае безразличие, в худшем – рефлекторную тошноту.

Поэтому, думаю, новая эпоха, без размышлений сегодня воспринятая как нечто новое и великое юным поколением “с пуговичными глазами”, у многих из нас (независимо от стран, где мы живем) узнаваемостью риторики и интонаций вызвала просто естественный рефлекс здорового желудка на несвежий продукт: желудок не обманешь.

И если там все опять возвращается, то дайте срок – придут дети не с пуговичными глазами, которым все наши тогдашние мысли и чувства станут понятны и близки опять.

Особенно интересное получилось у В. Шендеровича интервью в Нью-Йорке, с Виктором Топаллером, в котором обсуждалась тема рукопожатности и реакции на верноподданнические высказывания талантливых людей. Вот тут-то, казалось бы, возможность свести счеты, обрушить тонны праведного гнева. Сатирик упускает эту возможность выступить грозным судией. Он грустно констатирует: талант вовсе не означает бесстрашие или порядочность. Напоминает: “Всю жизнь я лизал им сапоги и молил: не раздави!” Это Булгаков, устами Мольера – о Людовике… И о себе.

“Энергия заблуждения” – это Шкловский сказал о Толстом. Кто-то сейчас был от природы подл, но это проявилось только тогда, когда условия сложились подходящие. Кто-то искренне заблуждается, кто-то стал заложником: необходимо сохранить театр или продолжать работу на телевидении, кого-то просто припугнули расправой.

Шендерович не боится вызвать огонь на себя, предостерегая от жажды мести, от огульной визгливой травли в сетях, говоря о том, кем становится съевший людоеда, и о том, что для порядочного человека “стиль полемики важнее предмета полемики”(философ Померанец), и что помня о слабости тех, кто упал, нельзя забывать о тех, кто толкнул.

И еще помнить: каждому воздастся.

На вопрос журналиста Топаллера о том, как же он должен был уже чертовски устать жить среди такого океана ненависти, Сатирик ответил, неожиданно улыбнувшись:
– А я живу на острове любви, и он довольно солидных размеров.

И еще, конечно, он говорит о смехе. Что нельзя смеяться и бояться одновременно. А если смешно – это всегда правда, это всегда точно выхваченный абсурд. А сейчас, когда вернулся страх (пока еще не Страх), это опять актуально – смех. Советский абсурд взорван Жванецким ничуть не менее мощно, чем Сахаровым, это самое уязвимое место тоталитарных обществ: политическая сатира уничтожает иллюзию сакральности власти, кричит: “а король-то голый!”.

Смеха боится тот, кто ничего не боится. Первый признак, что общество лихорадит: люди утрачивают чувство смешного и начинают воспринимать все буквально, нервно и агрессивно.

Это знак беды. Виктор Шендерович цитирует своего учителя, фельетониста Л. И. Лиходеева: “Вам кажется, что сатирик смеется, да он ревет белугой”.

king-henry-viii-with-a-chair-leg

“А король-то голый!”

И вот Виктор Шендерович у нас, в Кембридже. Тогда тоже была осень. Мы стояли с Виктором Анатольевичем и его очаровательной женой Милой у “крепостных” ворот Тринити, где в Лекционном Театре Winstanley сегодня он выступит с полным аншлагом.

Уже облетела Ньютонова Яблоня под стрельчатыми окнами, где жил Ньютон. Осыпала плодами “платонов и быстрых разумом невтонов”, которых, согласно ломоносовским пожеланиям, вопреки всему рождает российская земля до сих пор, но которые, приехав сюда и увидев Ньютонову Яблоню, остаются в Кембридже навсегда.

Такое уж это удивительное дерево!

Благословенный и прославленный Тринити, через ворота которого проходили, как вам здесь расскажут, тридцать два нобелевских лауреата, два короля и шестеро премьер-министров. И это чистая правда: Ньютон, лорд Байрон, Теккерей, Бертран Рассел, Теннисон, Бэкон, Резерфорд, Милн (создатель Винни Пуха), Капица, Набоков, Неру, шпионы Берджес и Блант, et cetera, et cetera… В викторианские времена шутили: “Бог, конечно, не только англичанин, но он еще и окончил кембриджский Тринити”.

Время здесь спрессовано так, что прошлое – абсолютно осязаемая и совершенно обыденная часть настоящего.

Я прошу Виктора Шендеровича (это старый кембриджский трюк) увидеть, что не так с парадной статуей великого и ужасного Генриха VIII на воротах колледжа (он был его основателем).

Заметить трудно.

– Что-то странное у него в правой руке, с державой все в порядке, а вот скипетр…

Все правильно! Генрих, хотя и основал Тринити, был тираном, и поэтому вольнолюбивые шкодные школяры однажды вынули у него из рук позолоченный скипетр и вложили ему в руку… ножку от стула.
Скипетр изготовили и вложили в монаршую длань опять.
И опять он исчез, и вместо него оказалась ножка стула.
После нескольких попыток восстановления декорума магистр колледжа (а ведь его до сих пор назначает Корона) сдался. Пусть будет ножка.
Так и стоит грозный монарх в нише над воротами с облупленной ножкой от стула.
Виктору нравится, он смеется и отвечает. “А не задавайся, хоть ты и король!”.
Все правильно.
Символ сатиры – ножка стула вместо скипетра у грозного тирана в руках.
Но это Англия, а Войнович все же знал ситуацию лучше: “Люди сейчас боятся не потому, что не знают, что будет. А потому, что знают, что было”.
И поэтому грустная фраза сатирика, что “пока не признано целесообразным” все равно не идет из головы…
Не идет – и все тут.

Точка зрения автора может не совпадать с мнением редакции.  

Displaying 8 Comments
Have Your Say
  1. Спасибо, Карина. Замечательно. Иногда мне кажется, что мы ВСЕ можем остановить почти неизбежное столкновение Личной Власти и Демократии в России.

  2. Спасибо, Карина, за прекрасно выраженное восхищение личностью Виктора Анатольевича, которое многие из нас испытывают одновременно с опасением за его жизнь. Каждый раз в своих выступлениях, как мне кажется, он идет все дальше, обнажая убожество нашего пахана несмотря на хорошо известную злопамятность и мстительность оного.Мне посчастливилось побывать на одном из последних в России выступлений Шендеровича. Зал не отпускал его очень долго, и он тоже не торопился завершить встречу. Это было, когда один за другим залы отказывали ему, а у нас в Царском Селе не побоялись его пригласить. Есть у него публика не только за границей.

    • Спасибо, Светлана, за добрые слова! Каждый приезд Виктора Анатольевича в Англию – всегда интереснейшее событие. Ни разу еще он не разочаровал, один из немногих.

  3. Михаил says:

    Пронзительно!
    Блестяще!
    И безнадежно…
    Спасибо, и храни Вас Б-г!
    Не в физическом смысле, а по-Человечески.

  4. Boris Ezhov says:

    Согласен с вами Карина. Вы написали замечательный пост о Викторе Анатольевиче, которого я глубоко уважаю за его талант, включая умение предвидеть многое, происходящее в России и описать это неповторимо ясным и точным, “бьющим в глаз” художественным языком, присущим только ему – русскому сатирику В.А. Шендеровичу.

  5. Петр says:

    Отличная статья, Карина. Просто отличная. У меня, в общем, те же ощущения от всего происходящего вкупе с Шендеровичем :)

Leave a comment

XHTML: You can use these html tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>


Pin It

Translate »