Published On: Fri, Nov 24th, 2017

Эммануил Виторган: “Проходить сквозь непреодолимые стены – это метафора моей жизни”

Текст: Карина Кокрэлл-Фере

Эммануил Виторган – советский и российский актер театра и кино, который снялся более чем в ста фильмах. Народный артист рассказал колумнисту “Business Courier” Карине Кокрэлл-Фере о работе в театре, самых трудных моментах жизни, о том, что его удручает в современной России, и почему он не хочет, чтобы Ксения Собчак стала президентом.

wittorgan

СтарХит

Эммануил Гедеонович, в фильме “Чародеи” Ваш герой говорит: “Для того, чтобы проходить сквозь стену, нужны три условия: видеть цель, верить в себя и не замечать препятствий”. Вам самому когда-нибудь в жизни случалось применять эти инструкции?

Я и не предполагал, что этот фильм будет жить столько лет. А проходить сквозь непреодолимые стены… Я эти условия применял и применяю всю жизнь. Это метафора моей жизни.

У Вас редкое имя…

Это в честь дяди, брата матери. Его убили во время еврейского погрома в Одессе, в годы гражданской войны.

Основные принципы, которые Вы вынесли из семьи?

Я никогда не видел своих родителей в скандальных ситуациях по отношению друг к другу и в присутствии детей. Чем я старше, тем сильнее я чувствую близость к своим родителям. Они продолжают быть где-то рядышком, я даже не могу о них в прошедшем времени… Особенно мама. Потому что папа был очень занят. Он был главным инженером мукомольного комбината. В силу еврейской национальности он никогда не поднимался выше главного инженера, но вкалывал везде за остальных с утра до ночи. А мама делала все, чтобы нас прокормить. Даже мука, которой папа занимался, тогда была в дефиците, и мама вставала в четыре утра и шла на поиски, находила, в какой магазин ее привезут, и отстаивала длинные очереди: отец никогда не говорил ей, в какие магазины точно привезут муку, во сколько, где. Он был человеком принципов. Жили мы всегда крайне скромно. Послевоенное, голодное время. Помню, что мы, будучи детьми, постоянно играли в войну. Она долго еще продолжалась в наших играх. И никто не хотел играть фашистов (смеется).

Однако в кино Вы постоянно играли штурмбанфюреров и шпионов. Как Вас “обнаружили”, и когда Вы поняли, что судьба Ваша – сцена?

Отца долго мотали по стране по стране для восстановления мукомольной промышленности. Мы очень часто часто переезжали. Родом мои родители из Одессы, коренные одесситы. И с папиной, и с маминой стороны у нас были огромные семьи. У папы 10 сестер и братьев. У мамы 11 сестер и братьев. Половина одесского кладбища сегодня – это мои родственники. Из всех только мои родители уехали из Одессы.

И вот, когда мы жили в Ставрополе, я нашел друга на всю жизнь, во втором классе. Его звали Юра Кочетков, и его родители были актерами ставропольского театра. Мы часто с ним бывали в этом театре. И вот его родителей переводили работать в Астраханский театр, и мы горько плакали, прощаясь. И вдруг, такое совпадение – отца тоже направляют в Астрахань восстанавливать мукомольную промышленность. И опять мы вместе. А жили они во дворе, куда выходил служебный ход местного театра. И можно было видеть, как в антракте выходил, например, “товарищ Дзержинский”, курил, чертыхался, что жарко, шинель свою длинную распахивал, и вдруг оказывался в трусах. А “Сталин” в это время на крыльце выколачивал трубку. Это было забавно. Так мы и заболели театром. Потом мы с другом пошли в театральный кружок при Дворце пионеров, с этого все и началось… Юра продолжает жить в Астрахани, он народный артист, художественный руководитель театра, лауреат всяческих премий. Для нашей семьи это было совершенно неожиданно. Актеров в ней до меня не было. Все инженеры, технари.

Как Ваша семья отреагировала?

Они были благосклонно настроены. У меня не оставалось времени на улицы, драки, дворы. Драмкружок занимал очень много времени. Честно говоря, я проводил в нем столько времени, что забросил учебу: все мои отличные оценки исчезли, и школу окончил с несколькими тройками. А мой младший братишка школу окончил с золотой медалью. И мог поступить в любой вуз с таким аттестатом. Он поехал в Москву – а его не приняли, в Ленинград – не приняли. Из-за еврейского происхождения. Так и говорили. Он смог поступить только в Новочеркасский политехнический институт.

Хотя, грех жаловаться, я почти никогда не слышал упрека в свой адрес “жи…я морда”. Впрочем, был, пожалуй, единственный раз. Пришлось вступить в драку.

Еще был случай, когда в конце 60-х снимался фильм “Миссия в Кабуле”. И часть этого фильма должна была сниматься в Афганистане. Но это был не тот Афганистан, каким он стал потом. Тогда там была еще нормальная, мирная жизнь. Короче говоря, буквально за день до отлета на съемку, мне позвонил директор картины и сказал: “Ты никуда не летишь”. “Почему?!” “Ты ко мне не приставай, иди в обком, там тебе все объяснят.” Я понять не мог, что могло случиться. Прибегаю, меня направляют в кабинет. Там сидит такая дама с огромной прической, знаете, тогда была такие, назывались “хала”. Я спрашиваю ее, что случилось, почему меня снимают со съемок. “Все очень просто. Ты еврей”, – сказала она. У меня слезы брызнули из глаз, как в клоунском аттракционе.

Вы член общественного совета Российского еврейского конгресса? Расскажите, пожалуйста, об этом.

Российский еврейский конгресс не делает упора на национальность. Это благотворительная организация. Я люблю там бывать, эти посещения оставляют у меня доброе чувство. Там все время говорят о заботе друг о друге, речь не только о евреях. О людях вообще. И что нужно понимать, что живем мы не так долго, как хотелось бы. Там очень нормальное, доброжелательное общение. Нет выпячивания своей национальности. Нет агрессии. Там мне хорошо и уютно.

Это правда, что Вы поначалу не прошли по конкурсу ни в один столичный театральный вуз? С Вашей голливудской внешностью?!

Ни в один вуз в Москве меня не приняли. Я уже решил возвращаться в Астрахань, но все же до этого решил поехать в Ленинград попытать счастья. И правильно сделал. Там в это время была великолепная театральная школа, уникальные педагоги! Я поступил в Ленинградский театральный институт. Один Иван Эдмундович Кох чего стоил: основатель школы сценического движения и фехтования. А принял меня выдающийся мастер – актер, педагог и режиссер, воспитавший целую плеяду изумительных актеров Борис Вульфович Зон (1898 -1966)- человек, влюбленный в Петербург. Замечательное было время. Мы работали день и ночь. Ни на что другое просто не оставалось времени. Даже на девушек, с которыми я начал встречаться довольно поздно. Тренировки трюков, специальные занятия по танцу, сценическому движению, фехтованию, верховой езде. Необыкновенно увлекательно было это все. Я крайне редко использовал дублера. Все делал сам.

Ваша жизнь несколько раз бывала в опасности. Расскажите, пожалуйста, об этих случаях.

Однажды я был на краю гибели, от рака легкого. Я долгое время чувствовал себя плохо, ослабел, не вытягивал спектакли.
Такое тут началось по спасению меня! Успели вовремя. Но мне ничего не говорили. Я думал, что у меня туберкулез. И вот везут меня в операционную, совершенно обнаженного, а там еще студенты сверху наблюдали за операцией. Я им говорю: “Все на одного?” (смеется). И мне наркозную маску – бах на лицо. Но все обошлось. Меня вытащили из этой ямы. И я продолжаю эту жизнь. И даже опять начал курить, к своему огромному сожалению. А много лет не курил. Домашние умоляют бросить, врачи грозятся, но что делать? Может, и пожалею об этом, но ничего не могу с собой поделать.

Оскар Уайльд однажды сказал:”Положительные люди действуют на нервы, плохие – на воображение.” Вы с ним согласны?

Согласен. Они интересны.

Поддерживаете ли отношения со своим коллегой Арменом Джигарханяном? Почему он тоже покинул театр Маяковского?

С Арменом я проработал более 20 лет. Он потрясающий артист. Мы по-разному относимся в жизни. Многого я не знаю. Не всегда я одобряю его жизненные выборы, но он никогда не вызывал во мне никакого раздражения. Сейчас ему очень тяжело, он болеет. Мы много вместе снимались. Я желаю ему только здоровья. Мы одновременно покинули театр Маяковского. И причины этого были, думаю, примерно одинаковы. Это уход из жизни Александра Андреевича Гончарова, руководителя театра Маяковского в течение 30 лет. Мне очень повезло с ним работать.

Гончаров был непростым человек в общении, не так ли?

Все мы непростые.

Но Вас он не обижал?

Нет. (смеется). Он всегда и на всех громко кричал, но никогда не повышал голоса на трех человек: на Армена, Наташу Гундареву и на меня. Не знаю, по какой уж причине. А остальных обижал, и часто несправедливо. Как он кричал на репетициях, было слышно даже на улице, хотя стены в театре Маяковского толстенные. Раскричится, а потом увидит меня или кого-нибудь другого, и моментальная смена настроения: “Как дела?”. Быстро выходил из себя, но был отходчив.

Как потом все изменилось для Вас в театре?

После того, как ушел из жизни главный режиссер театра Маяковского Гончаров, мы, члены художественного совета, очень старались убедить министерство культуры, чтобы не назначали какое-то время никого, а дали какому-то количеству режиссеров поработать с нами, чтобы театр понял, какой режиссер ему нужен. Они сначала пообещали, а потом вдруг раздался телефонный звонок и директор театра Зайцев сказал, что решение принято, и нам все-таки направляют нового главного режиссера. Я не хочу произносить его фамилию…

Она известна. Что стало последней каплей?

У него до этого был небольшой театр, и мы бывали у него на спектаклях, а он бывал у нас. И мы приняли его хорошо. Или он нас принял. Но потом начались очень некрасивые вещи. Был дождь. Я совершенно случайно однажды вышел во двор театра и вдруг увидел на земле фотопортреты актеров прошлого и настоящего, которые всегда висели по всему театру. Наша сцена ведь видела колоссальное количество великолепных актеров за 80 лет существования театра. И все это теперь валялось на земле, под дождем. Когда я это все увидел… Я озверел. Ворвался к нему в кабинет и сказал ему все, что думаю по этому поводу. И я хотел немедленно уйти. Но потом подумал: я был занят в пяти главных ролях, во всех основных спектаклях, и это было нечестно по отношению к коллегам. Я все равно ушел, но только после того, как нашел себе замену на все эти роли. Это было девять лет назад. И, честно говоря, не жалел. Я наслаждался свободой, творческой в том числе. Открыл собственный культурный центр. Мы ставим здесь интересные спектакли, моноспектакли. Празднуем юбилеи, отмечаем праздники. Это и театр, и клуб для актеров, журналистов. Большой успех имеет наш музыкальный кино-спектакль “Король Треф -карта любви”. Есть еще много задумок. Единственное, что нас гнетет, это то, что мэрия ставит колоссальнейшие препятствия. Бесконечно повышается стоимость аренды. А еще они поставили условие, что если мы не выкупаем наше помещение до окончания срока аренды в 2018 году, то они его забирают. Забирают дом, который мы реставрировали и который находился в катастрофическом состоянии. Для этого мы продали нашу квартиру и нашу дачу. Теперь нас вынуждают подавать в суд, а я очень бережливо отношусь к чести своей фамилии. Я не хочу, чтобы ее трепали по судам. Это мучительно, но у нас нет другого способа спасти наш центр, иначе они заберут дом, в который мы жизнь свою вложили.

Расскажите о Вашей первой совместной работе с Аллой Балтер. Я понимаю, что это очень трудная для Вас тема.

“Все началось с “Вестсайдской истории”. Я тогда работал в театре на Литейном. Я был знаком с Сандро Товстоноговым, Володей Воробьевым по Дому актера. Был еще Юра Ермаков. Вот они трое коллегиально возглавляли театр Ленкома, и они пригласили меня в туда играть в “Вестсайдской истории”. Я был уже женат. В Ленинграде найти работу по окончании института было сложно, и мы с группой ребят-актеров уехали в город Псков, где я получил работу в театре, влюбился и женился. Моя жена, Тамара Румянцева, тоже была выпускницей нашего института, только параллельного курса. Но уже потом понял, что не надо словом “любовь” называть все и вся. В театре Ленкома я увидел на каком-то капустнике необычайно красивую, подвижную, динамичную женщину. Когда начал с ней говорить, то увидел, что она и умна, и обаятельна. Я потерял голову совершенно. А у меня уже была дочь в первом браке. Они с женой чувствовали, что со мной что-то происходит, в отношения вкралась какая-то ложь и фальшь… Это было мучительное время. Я не имел право их обманывать и все сказал жене. Причинил огромную боль первой супруге и дочери. Все это до сих пор сохраняется. Я ушел из семьи и переехал к Алле, в ее комнатушку в общежитие на углу Литейного и Невского, на пятый этаж. И так началась наша жизнь. Тридцать с лишним лет длилось наше абсолютное счастье. Родился чудный мальчишка – Максим. Алла бы сейчас им гордилась. Он обожал мать. Она отказывалась от хороших ролей, чтобы быть с ним. Я работал очень много.
Если бы не Аллочка, я не выкарабкался бы из своей болезни. Она вернула мне жизнь. И вдруг — ей ставят тот же диагноз…Она боролась изо всех сил. Каждый год нам казалось, что болезнь не вернется. Она опять выходила на сцену. Но все было тщетно: она уходила. Никогда не забуду последний спектакль. Это был спектакль Г. Горина “Чума на оба ваши дома”. Аллочка играла леди Капулетти. Перед антрактом ей стало плохо. В антракте вызвали врачей, сделали какие-то уколы. Предложили вызвать замену – Свету Немоляеву, но Аллочка решила сама доиграть последний акт. Она уже с трудом держалась на ногах, но публика ничего не замечала: играла по-прежнему прекрасно. Мы только расставили “слуг” поближе к ней, чтобы ребята ее могли поддержать, подхватить, если ей откажут ноги. Она все-таки доиграла тот спектакль… Она ушла из жизни очень достойно. Ее хоронило большое количество людей.

Что помогло Вам все это перенести?

Я серьезно после ее похорон подумывал уйти из жизни. Максим был уже женат, крепко стоял на ногах, у него уже был ребенок. Это был неимоверно тяжелый период, неимоверно. Меня спасла Ирина, которую я встретил в это тяжелое время. Мы и раньше общались с ней, и Аллочка ее знала. Она вытащила меня из этой трясины. Они похожи с Аллочкой своей энергией добра. И обе спасли меня от гибели. Я бесконечно им благодарен.

Замечательный драматург Александр Моисеевич Володин, ветеран войны, в 2001 году так ответил корреспонденту “Новой газеты”: “Стыд и жалость. Вот что я вынес с войны”. Почему в последнее время так изменился акцент, и такие слова о войне сейчас прозвучали бы для многих кощунством? Что изменилось?

Я не знаю, смогу ли я ответить на этот вопрос. Проходят годы, уходят ветераны, забывается цена победы, и людям хочется как-то иначе себя почувствовать. Надоела скорбь. Я помню, как это началось. Надоели нищета и серость послевоенного существования. Захотелось яркой одежды. Появились стиляги. Мы были тем поколением, которое сказало: ребятки, сколько можно жить в трагедии и беде? Но прошли годы, и мы двигались все дальше от этой памяти, и вот, сегодняшнее поколение вообще не понимает, чем была война, что это была за трагедия, и что тут не может быть легкого отношения к исторической памяти, иначе все может повториться.

Вы тяжело пережили смерть Георгия Александровича Товстоногова? Кем был для Вас этот человек?

Это, без всякого преувеличения, был подлинно великий режиссер. Мне безумно повезло у него учиться и с ним работать, это подарок судьбы. Он первым в Советском Союзе ставил мюзикл “Вестсайдская история” – танцы, драки, любовь, молодая энергия. Прекрасный материал. Я возглавлял банду пуэрториканцев против банды американцев, главаря которой играл сын Товстоногова, Сандро. Весь Ленинград стоял в очередях, чтобы попасть на этот мюзикл. Георгий Александрович ко мне с большой симпатией относился, но началось наше сотрудничество непросто.

Он еще работал в нашем театре, так что начинали ставить “Вестсайдскую историю” без него. И как-то он пришел на репетицию, посмотреть, что мы там делаем без него на сцене. У нас был прекрасный режиссер, Владимир Воробьев, который это начинал. Он ставил фильмы «Свадьба Кречинского», «Труффальдино из Бергамо» и «Остров сокровищ». Его убили в 1999 году в Ленинграде хулиганы, прямо на пороге собственного дома. Трагическая история. Ну вот, приходит Товстоногов на репетицию. А у меня дурацкая манера. Пока я не прочувствую свою роль, я играю без эмоций, говорю тихо. Как-то так организм у меня устроен: экономит силы на потом. Он говорит: “Покажите, что вы сделали”. Смотрит. Потом указывает на меня и кричит: “Кто это? Почему ничего не слышно?!”. Я рассердился и ушел. И неделю меня не было, а потом позвонил Сандро и говорит: “Эмма, тебя папа просит прийти”. Я сначала отказывался, но переломил гордыню и вернулся. И начались репетиции. Какое это было наслаждение, репетиции Товстоногова! Но я все же иногда ему возражал. Мне кажется, ему нравилось, что кто-то осмеливается ему возражать. “Георгий Александрович, мне кажется, вот тут Вы не совсем точно…” “Не совсем точно?!” – он взревет, бывало. В общем репетировали мы прекрасно. А потом состоялась премьера и огромный, торжественный банкет после премьеры. И вдруг Георгий Александрович встает и говорит, что хотел бы поднять бокал за одного молодого человека. И называет мою фамилию. И говорит, что хотел бы поблагодарить меня за то, что я настаивал на своем. У меня прямо слезы из глаз. Я не ожидал.

Со спектакля театра Станиславского “Взрослая дочь молодого человека” в постановке Анатолия Васильева в 1979 году началась “театральная революция”. Расскажите, пожалуйста об этом спектакле, том времени и почему у спектакля был такой бешеный успех, что изменил этот спектакль в обществе?

Тут нужен театроведческий анализ. Я ведь только участник этих событий, а не театральный критик. Я все воспринимаю через эмоции. Для нас, актеров, эта революция сказалась в способе общения на сцене. Мы сами не предполагали такой реакции на спектакль. Нам очень повезло, что тогда в театре Станиславского появились Толя Васильев, Борис Морозов, Иосиф Рахельгауз. Не все шло гладко. Были и крики, и нервы. Но Толя Васильев нас многому научил, даже таких опытных артистов, как Алик Филозов, Юра Гребенщиков. Я ведь тоже был стилягой. Комсомольцы нас ловили, разрезАли наши узкие брюки, отрезАли эти коки из волос, которые мы сооружали. Для них мы были варварами, дикарями (смеется).

Как Вы оцениваете современное состояние российского театра? Как изменились в нем тематика, атмосфера, актеры, публика?

У меня колоссальное желание, чтобы я пришел в театр, и меня захватило происходящее на сцене. Сегодня все чаще меня театр разочаровывает. Все ставят классику, потому что уровень современной драматургии оставляет желать лучшего. Но и все же, когда кто-то по ходу чеховского спектакля распарывает себе живот и вытаскивает оттуда кишки… Для меня это катастрофа. Мат совершенно заполонил сцену. И все это приветствуется аплодисментами. Но есть исключения. Например, театр имени Вахтангова, которым руководит Римас Туминас. Это прекрасный театр.

Когда и как возникла идея Культурного Центра Эммануила Виторгана? Что для Вас и Вашей жены Ирины этот центр, и какую мечту с его помощью вам обоим удалось воплотить?

Он создан только ради одного. Чтобы люди, приходящие сюда, имели возможность общаться и помогать друг другу. Мы проводим здесь различные вечера, ставим спектакли. Мы основали его с Иришей, моей женой. У нее профессиональное музыкальное образование, в отличие от меня. Она окончила консерваторию по классу альта. Но потом ушла из музыки в другие профессии. И поэтому она всегда очень волнуется перед выходом на сцену, это так трогательно, и мне дает новое переживание, я даже не знаю, как это объяснить. Мы вместе 16 лет и ни разу пока не поругались.

Каково Ваше отношение к творчеству Кирилла Серебренникова?

Это интересный молодой человек, безусловно. Я не слишком хорошо знаю его творчество. Но слушал его в Доме актера. Он хорошо говорит, выступая перед аудиторией.

Нет ли у Вас в планах написать автобиографию, рассказать о целой эпохе в истории театра?

Мне постоянно задают этот вопрос. Я делал такую попытку. Но никак не могу решиться.

Украина не чужая для Вас страна: Ваш род происходит из Одессы и Ваша жена Алла Балтер была киевлянкой. Как Вы относитесь к тому, что сейчас там происходит?

Не чужая Украина. Я не ездил туда, я преклоняюсь перед этой страной, но, боюсь, меня вряд ли сейчас туда пустят. У меня там много знакомых, коллег. Это невозможно и невыносимо. У меня колоссальнейшее желание, чтобы наши отношения наладились.

Что больше всего удручает сейчас в современной России? Что радует?

Удручает недопонимание друг друга. И спешка с выводами. Не надо спешить. Можно потерять хороших друзей, разорвать какие-то связи. Поэтому все эти категоричные выводы по отношению друг к другу, для меня это неприемлемо. Нельзя спешить. Я не поучаю никого, это мое убеждение. Возможно, это мой возраст…

Как Вы относитесь к недавнему решению Вашей невестки Ксении Собчак баллотироваться на выборах в Президенты России?

(улыбается). Я хорошо и давно знаю семью Собчак еще с тех пор, когда Ксюша была маленькой девочкой. Ее мама и папа очень любили театр Ленкома, и мы часто там встречались. Для нас соединение наших детей было удивительно и приятно. Ксения – олицетворение своей семьи. Она умница, очень начитана. Она себя по-разному проявляет, но делает это естественно.

Вы будете продолжать называть ее Ксюшей, если она станет президентом России?

(смеется) Будем, конечно. Она для нас останется нашей Ксюшей все равно. Во-первых, они живут за городом. Ездить трудно. Но отношения у нас прекрасные. Однажды они решили сделать нам, родителям, подарок. И мы все вместе на неделю, мы с Иришей и мама Ксении, поехали в Голландию и Бельгию. Они так все продумали, подготовили, Все гостиницы, все рестораны все было заранее заказано, так здорово все организовано. А теперь я так скучаю по этому пацану, он потрясающий (речь о Платоне, сыне Ксении Собчак и Максима, родился в ноябре 2016 года- К. К-Ф)! Дожить бы и увидеть его взрослым.

Вы хотите, чтобы Ксению Собчак избрали в президенты?

Нет, не хочу, конечно.

Почему же?

Мы и так едва видимся, а с такими адскими обязанностями мы и вовсе не будем друг друга видеть. А какой у нее чудесный пацаненок! Сегодняшние новорожденные иные, они рождаются с уже такими осмысленными глазами. У них такие быстрые реакции. Это удивительные дети. Он, кстати, и на меня похож в том числе (смеется).

Вы можете сказать, что самая большая и главная роль Вами сыграна, главное дело сделано?

Не знаю. Если появится такой материал, который даст мне этот толчок, если появится тот режиссер, тот драматург, тот сценарист, который предложит мне что-то безумно интересное… Предложения есть, меня в профессиональном смысле пока не оставляют в покое, но пока не было чего-то такого, что полностью меня захватило.

Любимые стихотворные строки, отражающие Вашу жизненную философию?

Я очень люблю стихи драматурга, моего друга Александра Моисеевича Володина, c которым мне посчастливилось работать. Мы друг друга знали давно. Но друзьями мы стали довольно комично. Аллочка была такой красавицей. И вот, пораженный ее красотой, с ней на улице попытался познакомиться Володин: ”Девушка, можно я Вас до дома провожу?”. Она его, конечно, узнала, знала, что мы знакомы, и говорит: “Конечно, можно”. Он тогда: “Девушка, можно я вас до квартиры провожу?”. “Конечно”. Она шутница такая. Я как раз был дома. Открываю им обоим дверь. Володин: “А ты, Виторган, что здесь делаешь?!”. Аллочка хохочет. Потом уже все втроем хохочем. Так и подружились и общались потом замечательно. У него была двухкомнатная квартира: одна комната до потолка завалена книгами, бумагами, а вторая комната – пустая, там стоял только стол для настольного тенниса. Представляете? Я совершенно случайно обнаружил, что он пишет стихи. Он был патологически скромен. Случайно подобрал у него с пола листок. Я прочел и вымолил у него почитать еще. Еле выпросил. С тех пор я влюблен в его стихи и часто читаю их со сцены. В них столько простоты и глубины. Ну вот, например. Посвящение Зиновию Гердту.

“Правда почему-то потом торжествует.
Почему-то торжествует.
Почему-то потом.
Почему-то торжествует правда.
Правда, потом.
Но обязательно торжествует.
Людям она почему-то нужна.
Хотя бы потом.
Но почему-то обязательно.”
 

Leave a comment

XHTML: You can use these html tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>



Translate »