Published On: Fri, Oct 14th, 2016

Дмитрий Турчанинов: «Русскому человеку везде хорошо»

«У нас быт такой – на стыке мультикультурного Лондона
и нашего русского воспитания».

dmitriy-turchaninov_london_theatreBusiness Courier поговорил с режиссером русского театра в Лондоне Дмитрием Турчаниновым о том, на языке какого зрителя нужно говорить в британской столице, чем хороший спектакль отличается от плохого, и почему он не хочет интегрироваться в местную театральную жизнь.

Мы задаём этот вопрос многим интервьюируемым: почему Лондон?

К выбору Лондона привела цепочка случайных обстоятельств. Это мог быть любой другой город, но так сложилось, что у меня в своё время были здесь друзья. С точки зрения возможностей для самореализации, работы Лондон похож на все современные европейские столицы, и в этом уже есть много плюсов. Пожив здесь, я понял, что мне по душе местный климат, образ жизни. Нравится, что здесь много парков, зелени, и я могу перемещаться по городу на велосипеде. Я уже не говорю о легенде, связанной с Лондоном, представлениях, складывающихся у советских детей по Мэри Поппинс, Шерлоку Холмсу, другим английским детективам. В Лондоне есть некая поэзия. Для человека, занимающегося культурной деятельностью, это огромное поле, где можно приложить свои силы. Я жил в Москве, Петербурге, Вильнюсе и, конечно, считаю, что русскому человеку везде хорошо. Для меня русская культура – одна из самых многообразных в мире. Сколько её делало иностранцев, как с востока, так и с запада. Она совершенно органично вписывается в мировую культуру, путь мировой культуры – её естественный путь. А здесь, в Лондоне, встречаются Европа, Африка, Индия, Америка, восток. Весь этот котёл – огромный плюс в контексте культуры, особенно театра. Лондон меня подпитывает во всех отношениях.

Как возникла идея русского театра в Лондоне?

Раз мы, профессиональные актёры и режиссёры, здесь собрались, это наша профессия – заниматься театром. Куда бы я ни приехал, я везде буду вынужден создавать русский театр, даже на Северном полюсе. Другой вопрос – возможность существования такого театра. Здесь, в Британии, зритель есть, а, значит, и может полноценно существовать русский театр на русском языке. А если есть перспективы, то просто грех этим не заниматься. Например, сейчас в Вильнюсе у меня гораздо меньше возможностей продвижения русского театра. Русское население уезжает, школы закрываются. А здесь, наоборот, пока идёт прилив. Есть для кого работать.

checkov_stage

Кто ваш зритель? Кого вы хотите заинтересовать?

К сожалению, я пока свою целевую аудиторию не изучил. Это задача не только моя, но и промоутеров, продюсеров, всех, кто хоть как-то относится к администрации. Нам еще нужно понять свою публику по информации о тех, кто к нам приходит, электронным письмам, проводить опросы. Есть пока еще неосвоенная публика, которая ходит на привозные спектакли – вот, например, недавно с Костолевским привезли, Башаровым.

А если считать тех, кто приходил на наш спектакль по Чехову, то это около 1000 человек. У нас еще были английские субтитры, чтобы люди приходили со вторыми половинами, друзьями, теми англичанами, которые интересуются Чеховым, театральной культурой. Как раз 10-15 % процентов публики – это те особые зрители, которые изначально идут на Чехова, Станиславского. Если говорить о возрасте, то тоже нельзя однозначно дать определение – приходили самые разные люди – от 20-и до 70-и лет.

Мы только всё это начинаем изучать – будем смотреть по спектаклям, которые выйдут в ноябре, у нас еще детское направление есть. Это дело будущего.

В одном из предыдущих интервью вы сказали, что ваша большая цель – это создание репертуарного театра в Лондоне. Получается? Расскажите, как к ней идете.

Мы шаг за шагом идём в этом направлении. Я встречаюсь и общаюсь с людьми, и они либо включаются в работу, либо спустя какое-то время решают уйти. Здесь у нас сборище авантюристов. Очень много дилетантов всех мастей, которые ничего не понимают в театре. Я очень люблю историю театра, и очень хорошо представляю, что требуется для создания театра, всей его инфраструктуры. Должен возникнуть собственный автор, драматургические семинары, взрослые и детские студии, весь спектр хорошей, обязательно современной драматургии, чтобы появился интерес, и люди постепенно привыкали к тому, что театр – это часть их жизни.
Спектакли у нас намечены, я их делаю. У нас недавно была «Любовь в футляре» по Чехову, сейчас играем комедию положений, детский спектакль. Потом будет Диккенс, еврейская тема. А там уже посмотрим, какие дивиденды мы сможем получить на создание общего дела, которое я описал. Вот у нас вчера был очередной концерт – поэтический вечер Анненского в Россотрудничестве. 17 ноября там же будет вечер Достоевского. Я пока успеваю только разработать концепцию спектакля или выступления, вложить силы, подготовить, чтобы не стыдно было показать свою работу. Потом наступает очередь промоушена, чтобы она ехала дальше по городам Англии или отправлялась в Европу. У нас есть много связей с европейскими любительскими театрами.

Я недавно был приглашен на такой всемирный конгресс русских театров в Тбилиси, и могу сказать, что ситуация с ними в мире, будь то Париж, Хельсинки или Берлин, фактически одна и та же. В Лондоне она даже удачнее.

Зрителей для русского театра здесь гораздо больше. Мне бы хотелось, чтобы мы, живущие здесь русские, заговорили на театральном, драматургическом языке о том, что видим вокруг – смешного ли, грустного ли. Ведь наш местный язык, лондонский, тоже имеет свой колорит, как, например, русский язык в разных областях России.

Я буду подключать к работе и литературный клуб, где средний возраст – за 50 лет, и молодёжь – студентов, которые приезжают сюда учиться и тоже пишут что-то своё. Если всё поставить на правильные рельсы регулярных встреч, семинаров, то проект будет жить. Просто сейчас я многое не могу никому поручить и доверить, так как здесь пока нет профессиональных театральных директоров. Ведь, например, тот же ГИТИС выпускает не только актёров, но и продюсеров, которые знают, как организовывать фестивали, кого звать. А тут всё делается на любительском уровне, методом проб и ошибок. Хоть и черепашьим шагом, но идём.

checkov_stage_cockpit

Вы говорили о том, как важно театру иметь лицо. Существует ли какая-то тема, которая красной нитью проходила бы через весь репертуар русского театра в Лондоне?

Тема очень проста. Она продиктована самой жизнью, тем, что мы здесь оказались. Все мы – и это сближает нас со зрительным залом – что-то потерявшие. Родину, ощущение Родины, называйте, как хотите. Это может выражаться по-разному – всё зависит от возраста, того, кто как адаптируется. Все мы вынуждены постигать чужую культуру, язык. Но давайте вспомним русскую историю, культуру – например, покорение Кавказа. Все, кто туда приезжал, первым делом надевали черкески, бурки, папахи, очень быстро «окавказивались». И так было везде с обычными, не «политическими» русскими. Мы точно такие же. Те, кто здесь как-то прижились, уже себя русскими, россиянами не считают.

Мы становимся лондонцами, жителями этого города на уровне местных понятий и легенд. Кто-то интегрируется в эту жизнь больше, кто-то – меньше, но это факт. А ведь, как говорил Пётр Наумович Фоменко, театр не имеет права не говорить на языке своего зрителя. Поэтому то, что мы здесь делаем, – это и есть лицо русских лондонцев. Взять и описать в двух словах, кто эти русские лондонцы, нельзя.

Здесь есть и богатые, и люди со средним достатком, и нищие, русские мигранты и русскопонимающие из стран Прибалтики. Не стоит забывать и наших нерусскоязычных друзей, их тоже очень много. Не думаю, что всех этих людей можно объединить какой-то общей идеей. Общий портрет и должен остаться общим. Но это чудесное поле для приложения драматурга. Мы же создатели конфликта, это главный двигатель сценического действия. А здесь для этого материала предостаточно. Просто надо брать, писать, играть. Здесь никогда не будет скучно, и в этом вся прелесть.

Каким был бы ваш идеальный репертуар?

Очень разным. Я не могу представить себе театр какой-то узкой направленности. Сама история театра многогранна. В детстве я прочитал, наверное, все сказки и легенды разных народов. Всё это во мне живёт. Я приветствую и классику, и современное, трагедии и комедии. Будут обязательно восточный, японский, индийский театр, сценическое движение, спектакли без слов. Актёр в моём понимании должен уметь всё. Например, вечер Достоевского 17 ноября будет такой открытой репетицией, уроком театральной практики. Мы возьмём тексты раннего Достоевского и каким-то образом будем их интерпретировать перед зрителями.

Станиславский еще сто лет назад писал: надо бороться с дилетантизмом. Мне тоже хочется прививать людям нормальный вкус, не извращенный ни сериалами, ни чем-то ещё. Не допускать поверхностности – как вот ты, например, освоил язык за полчаса или сходил на местные курсы по оказанию помощи и думаешь, что ты уже в этом специалист. На работу истинного мастера в каком-то деле всегда приятно смотреть, потому что видно, сколько в это вложено труда. То же самое в хорошем театре – когда я вижу вложенный труд, у меня просто праздник. А от сериалов – халтуры, где собрались и кое-как текст пораскидали – я могу и заболеть, потому что это для меня абсолютное издевательство над профессией. Я стараюсь давать то, что вложили в меня мои педагоги.

Почему хотите делать именно свой проект, а не интегрироваться в местную, британскую театральную жизнь?

Ответ на этот вопрос прост. Зачем-то русский язык мне был дан, и я всё равно не смогу изучить другой язык настолько глубоко. И тут дело не в высокопарности, а в том, что человек, который интересуется своими корнями и уважает людей, которые формировали его культуру, будет уважать и культуру других. Это только кажется, что, ассимилировавшись, человек стал богаче. На самом деле он только потерял.

Русский язык нельзя не культивировать, не развивать. Нужно писать и ставить спектакли именно на современном лондонском русском, на котором разговаривают здесь, это только его обогатит. В Литве, Грузии, Узбекистане авторы тоже используют особые слова, которые есть только там. Есть классический, «музейный» русский и местный русский. И то, и другое может и должно сосуществовать.

Но сохранять русский язык – единственный правильный путь. И это не из-за классической русской лени или каких-то идеологических соображений, а ради более высокого качества. Когда я, например, смотрю кино на оригинальном языке с субтитрами, я слышу, как актёр говорит, его тембр, считываю другую информацию. Для меня Евровидение сразу проигрывает по качеству, потому что музыканты поют на английском достаточно адаптированный, примитивный текст вместо того, чтобы показать нам портрет Европы такой, какая она сейчас есть. В театре я себе, конечно, такого не позволю.

Как я, например, буду того же Достоевского играть на английском? Одно дело, если условный испанец переводит его для испанских зрителей, стараясь учитывать все нюансы оригинала. Но носителю русского языка это делать незачем. Сыграйте в оригинале, с субтитрами – все поймут. Достигнешь глубины в русском языке – достигнешь его и в английском. Сможешь сравнивать и познавать две культуры. Я потому и уверен, что никогда не овладею английским так, как русским, потому что понимаю, что такое знать язык. Но я всегда буду тяготеть к английскому. И есть немало англичан, которые тоже тяготеют к русскому, потому что им интересна чужая культура. Зачем им давать эрзац адаптированного языка? А так они приходят и говорят: о, это источник настоящего, чистого русского языка.

Существует ведь и проблема обратного перевода. Вот вы говорили, что будете делать спектакли по Диккенсу. Но ведь если положить оригинальный текст Диккенса и перевод рядом, тоже поражаешься, сколько теряется нюансов…

Конечно. Да, будем, например, делать «Сверчка на печи». Здесь история такая – мы не заявляем своего Диккенса как Диккенса английской культуры. Мы заявляем его как Диккенса той русской культуры и берем именно тот спектакль, который сто лет назад был поставлен во МХАТе как раз после начала Первой мировой войны. Это рождественская история, в основе которой лежали так называемые семейные ценности, – она должна была принести людям ощущение чуда, того, что в мире всё еще могут быть счастливые финалы. Я её буду рассказывать в первую очередь русским зрителям, а уже англичане, которые придут, смогут сравнить русский взгляд на Диккенса со своим собственным. Как мы приходим на их спектакли по Пушкину, Чехову и смотрим на то, какими они видят нас. Это нормальное и интересное знакомство двух культур.

Иными словами, ваша идея состоит в том, чтобы создать театр на стыке русской культуры и мультикультурного Лондона?

Для меня это не идея, а реальность. Ничего другого делать нельзя. Другое – от лукавого. Мы здесь так живём, так существуем. У нас быт такой – на стыке мультикультурного Лондона и нашего русского воспитания.

Какие темы для вас важны как для театрального режиссёра?

Я стараюсь отталкиваться от своих сильных сторон – того, что меня глубоко интересует, и чем я могу поделиться со зрителями, чтобы расширить их кругозор. Наверное, в первую очередь это тема любви. Она проходит во всех моих спектаклях. Но бывает, что книга названа «50 оттенков какого-то там цвета», а заявленный бренд не соответствует содержанию. Там, дай бог, будут три оттенка, не то что пятьдесят. Если мне на сцене действительно могут показать, убедить меня, что любовь существует, я просто счастлив. Ведь мне уже сорок один, и я знаю, что это очень редкая вещь. Это редкость, чтобы некое чувство длилось несколько десятков лет. Наивно говорить об этом с какой-то самоуверенностью.

Как был встречен спектакль «Любовь в футляре»?

Как мне показалось, на «ура». Не было ни одной рецензии – а рецензиями я называю даже возгласы вроде «Ну, зря сходили!», где промелькнуло бы хоть что-то негативное. Я глубоко верю в то, что если труд вложен, и люди вышли и прожили эти полтора часа спектакля, как никакие другие в своей жизни, это будет оценено.

Расскажите поподробнее о самом спектакле, его логике создания. Почему Чехов?

На тот момент Чехов был брендом нашей группы: театрально-продюсерская компания актрисы и продюсера Влады Лемешевской называется «Хамелеон», как один из его рассказов. Начинать нужно было с такого бренда, на который люди в любом случае пойдут. Мы взяли именно рассказы, а не пьесы, потому что для пьесы нужен совершенно другой театральный коллектив. Сыграть пьесу, особенно чеховскую, без актёрского ансамбля, уже «наигранных» связей невозможно. Нужно пожить в репертуарном театре в труппе, сжиться друг с другом. Это требует времени. А рассказы – это зарисовки, попурри. Их можно делать в любой момент, с любым составом. Потом мы привели это к единой концепции, подобрав название «Любовь в футляре». У Чехова опять же есть рассказ «Человек в футляре», и мы хотели, чтобы название хорошо звучало в английском переводе – получилось «Love in a nutshell».

Сам принцип, по которому я подбирал рассказы, можно сравнить с сочинением музыки. Когда сочиняешь музыку, в каком-то смысле подключаешься к космосу. Те, кто хоть что-то писал или творил, меня прекрасно поймут. Актёры и актрисы подбирали что-то под себя, присылали мне, я обдумывал, а потом это всё само складывалось в какую-то последовательность, общую картину. А когда общая картина есть, я уже готов к репетиции и могу донести и воплотить задуманное на сцене как минимум на контрольный 51 %. Потом спектакль еще можно улучшать, постепенно доводить до большей слаженности, гармонии, музыки.

Как относитесь к нашумевшему спектаклю «Гарри Поттер и Проклятое дитя» и вообще к тенденции приглашать на главные роли в постановках известных киноактёров, у которых есть своя, нетеатральная публика?

Я видел «Гарри Поттера», правда, только вторую часть, но этого достаточно. Для меня этот спектакль к театру имеет мало отношения. Это всё бизнес, нормальный бизнес. Есть такой замечательный театровед с широким взглядом на вещи, Марина Давыдова, автор книги «Конец театральной эпохи». Она программный директор замечательного театрального фестиваля, который этой весной будет в Вене (речь идёт о фестивале Wiener Festwochen, прим. BC), где действительно можно увидеть все самые более или менее ценные с её точки зрения течения театральной мысли, то, что появляется и приносит плоды. В Великобритании же идёт бизнес. То, что мы сейчас имеем здесь, – это не плохо и не хорошо, это реальность, нормальные продюсерские ходы. Это вопрос выживаемости. Директорам нужно как-то крутиться, содержать здание. Такие проблемы существуют везде, в том числе и в России. У меня с этой стороны ни к кому претензий нет, но у себя на сцене я стараюсь эту реальность сделать лучше и предъявляю определённые требования к себе и своим актёрам.

Как бы вы ответили на вопрос, чем хороший спектакль отличается от плохого?

В хорошем спектакле в первую очередь можно увидеть труд мысли, желания. Театр не случайно появился как вид искусства: как и наука, он по-своему изучает человека, даёт возможность опосредованного общения через зрительный зал. То, что у театра есть разные жанры, это только мелкие этапы, мода.

Самое главное – объем заключённой в постановке мысли, ответственная позиция и некое ощущение радости жизни. Все-таки художник, драматург должен любить жизнь больше, чем смерть, и не подпадать под влияние какой-либо идеологии.

В этом смысле политика для меня – театральное табу. Ведь, например, даже Бертольд Брехт с его «отстранением» вовсе не имел в виду действительно «политический» театр, а просто хотел, чтобы люди разбирались в происходящих вокруг них политических процессах и не были стадом, начали сознательно думать.

Нормальный режиссер на первой же репетиции скажет актёрам, о чём спектакль. О любви? Но о какой? Как вы будете это играть? Если актёры во время репетиций начнут осознавать, что от них требуется, задача выполнена. А часто бывает так – играют, например, «Ромео и Джульетту», а всепоглощающей любви, которая заставляет героев пойти наперекор не просто родителям, а чему-то большему, самому мироустройству, актёры не показывают. Если они этого не могут прочувствовать, зачем за такую вещь браться? Не имеет значения, какими будут трактовка и форма пьесы, если не будут раскрыты хотя бы минимальные её смыслы. Вот я недавно был на одном спектакле по Шекспиру в «Глобусе»: форму они сделали прекрасную, а смыслов нет. Но зрители довольны и этим. А я свою задачу вижу в том, чтобы они росли на спектаклях. У меня перед глазами великолепные примеры – у МХАТа, например, в своё время была целая стратегия, державшаяся на авторах – Чехове, Толстом, Горьком, Булгакове. Это всё были театрообразующие авторы. Каждый из них создаёт свой особенный театр. Я хочу, чтобы здесь тоже появился современный местный автор. И он появится, никуда не денется. Может, не сейчас, но через пару лет точно.

chechov

Есть ли у вас автор мечты или произведение мечты, которое хотелось бы поставить, но сейчас нет такой возможности, в том числе и с технической точки зрения?

Это сложный вопрос. Есть 25 названий, которые хотелось бы поставить, и я этот план буду последовательно выполнять. Если же говорить о большой сцене, «большом» театре, технических возможностях, то на данный момент меня это мало волнует. Я стараюсь делать ставку на работу с актёрами. Когда у тебя есть слаженная творческая группа единомышленников, тогда все звенья работают отлично и достигается максимальный эффект.

Говоря о конкретных авторах, у меня их на примете много – я бы с удовольствием и Шекспира ставил, и Чехова, «Федру» Цветаевой, Фета, Короткевича, современных драматургов и того автора, который еще появится. У нас примерно через год будет «Гранатовый браслет» Куприна. Сейчас я ставлю те произведения, для которых у меня есть актёрская фактура, сценический материал. Вот для «Гранатового браслета» у меня появились и актёр, и актриса, значит, можно будет его сделать. И так с каждым произведением.

Расскажите о проектах, которые планируются.

Вот, например, «Такси на троих» по пьесе Рея Куни. Она у нас будет с продолжением. Я ведь не случайно взялся именно за эту пьесу – считаю, что Куни плохо ставят. Как ситком, смешной текст. А ведь он гораздо более глубокий комедиограф. Он продолжает классическую традицию хороших комедиографов, которые рисуют нам шаржированный портрет общества, ставят перед ним зеркало. Есть даже такое понятие, что жанр спектакля зависит от кривизны зеркала, которое ставится перед залом. Так вот, у Куни есть продолжение этой пьесы, которое было написано спустя 20 лет, и я буду ставить его вторым, чтобы этот спектакль шёл в двух частях два вечера подряд. У нас и другие дедлайны намечены.

Из детских спектаклей планируем Диккенса, но в этом году уже его поставить к Рождеству не успеем, поэтому это переносится на следующий год. Как я уже говорил, у нас будет и еврейская тема, но скорее всего Шолом-Алейхема сразу все-таки брать не будем, еще поднакопим силёнок. Есть еще такая пьеса «Тойбеле и её демон» – можно сказать, она о любви, о взаимоотношениях, о том, как по-разному верят в любовь мужчина и женщина. В январе у «Хамелеона» Влады Лемешевской выйдет спектакль «Женитьба Фигаро» режиссера Алеси Маньковской.

Там тоже должен успешный проект получиться. Вот так у нас все эти замыслы снежным комом и идут.

Возвращаясь к вашему вопросу о бОльших возможностях – вот если бы они были хотя бы в плане постоянного помещения, декораций, репетиций, тогда бы я позволил себе полёт фантазии. Но сейчас это невозможно. Она у меня слишком активна. Когда я работаю над чем-то, то так увлекаюсь, что даже книги не читаю. Но только тогда я становлюсь заразительным для актёров. Ведь они ко мне приходят на репетицию, и их нужно каждый раз заново заражать. Мне потому сейчас трудно говорить о будущем, что я не хочу им увлекаться. Я должен увлекаться настоящим, чтобы быть убедительным для актёров. 

Leave a comment

XHTML: You can use these html tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Business Consulting


Pin It

Translate »