Published On: Sat, Dec 17th, 2016

ДЕКАБРЬСКИМ ВЕЧЕРОМ, У ТЕМЗЫ…

carina cockrell_london

CARINA COCKRELL. Филолог, педагог, журналист, писатель.

Что связывает корабль отцов-пилигримов “Мэйфлауэр”, Шостаковича и костяную пуговицу Генриха VIII?

Вот послушайте.

 “Начиналось все в разных местах, в разное время, причем, зачастую, еще до твоего появления, на свет, в чужих землях и в чужих умах”. (Джулиан Барнс, “Шум Времени”).

Ротерхайт (Rotherhithe)– это место на Темзе, куда, бывало, причаливали с колониальными товарами фрегаты и чайные клиперы со всех континентов империи, над которой, согласно британской трудовой этике, не позволяли заходить на отдых даже усталому солнцу. Когда-то над местными крышами высился лес корабельных мачт. Позднее – шпили местных церквей окутывали, как шарфами,  пароходные дымы. Грузчики, моряки, проститутки, бухгалтеры, счетоводы, негоцианты, таможенники, беспризорники, мастеровые и пропасть всякого иного ист-эндского люда наполняли его улицы. Высекали искры о булыжники подковы ломовых лошадей, развозивших пиво и мешки с зерном по местным закромам. Зимой Ротерхайт тонул в смоге пополам с туманом, и был он шумным, грязным, громкоголосым, рабочим, вонючим.

Говорят, что на этом отрезке реки налоги за причал были поменьше, чем ниже по реке, и поэтому именно из Ротерхайта капитан Кристофер Джонс, захватив на борт своего “Мэйфлауэра” шестьдесят пять Отцов-Пилигримов, отчалил в 1620 году в Саутгэмптон, а оттуда в свое историческое плавание через океан…

За оградой местной церкви Святой Марии капитана и похоронили, когда пришел его час, а когда наступил конец и знаменитому кораблю, дерево пошло на строительство паба “Мэйфлауэр”.

Вот он. И там все также необъяснимо продают почтовые марки (единственный в Британии торгующий марками паб!). Первое, рассказывают, что делали прибывшие в Ротерхаймскую гавань в 1800-х, это посылали в паб за марками и пивом. Не иначе, отпраздновать свое прибытие и о нем оповестить близких.

И нет уже ни империи, ни гавани, а марки все продают, как и тогда, по старой памяти…    

А в остальном все тут сейчас иначе. Словно из кадра убрали движение и звук: на нефтяно блестящих от вечернего дождя улочках припаркованы дорогие машины, улицы пустынны, украшены к Рождеству и респектабельны. Тихо – только крики речных чаек.

И пахнет Темза почти также свежо как море. И ничто не напоминало бы о тех временах, если бы не церковь, древний паб “Мэйфлауэр”, и высокое, старое здание рядом —то ли фабрика, то ли склад с вывеской “Sands Studios.”

sands-studios_england

Мне именно сюда.

Маленькая киностудия расположилась в переоборудованном зернохранилище 18 века. Вхожу и попадаю в иное измерение: тотчас охватывает полная предвкушения, безумная атмосфера театрального Закулисья. Длинные столы, как в трапезных монастырей. Бюст Марии Антуанетты. Предупреждение золотом, барочной вязью “Vietato Fumare!” Королевский трон. Платья тюдоровских времен из тяжелой парчи на манекенах. Сюртук и жилетка Артура Кленама. Чепчик Элизабет Беннет. Тросточка… Эркюля Пуаро?

А в дверных проемах видны уходящие вдаль стенды, каталоги и иллюстрации. Здесь  богатейшая библиотека исторических костюмов, которой пользуются для своих постановок и Королевская Опера в Лондоне, и Опера Метрополитен в Нью-Йорке, а также именно здесь довольно часто получают консультации и реквизит для кинофильмов и телесериалов  Sky TV, BBC, Ridley Scott Associates и.т.д.

Есть здесь монтажная студия. Кинозал с совершенно “домашними” диванами вместо привычных кресел. Мастерские, в которых могут с точностью по картинам и архивам,  так, что не придерется ни один самый дотошный историк,  воспроизвести, например, свадебные наряды Энн Болейн и Генриха VIII, до мельчайшей детали, до последней костяной пуговицы.

Основал эту киностудию Гудвин.

Точнее, Ричард Гудвин, вместе с Кристин Эдзард, парижским продюсером, писателем, дизайнером исторических костюмов.

В мастерских Sands Studios создавались декорации и костюмы для “Крошки Доррит”, “Анны Карениной” с Кирой Найтли (2012), “Гордости и предубеждения”(2005), “Ярмарки тщеславия”(2004), большинства экранизаций по Агате Кристи ( “Смерть на Ниле” даже частично снималась в здешних павильонах), “Тернерa” (2014) и, конечно, Woolf Hall (“Волчьего Зала”, 2015). Есть образцы тканей ручной работы и даже коробки костяных “исторических” пуговиц. Так вот откуда это ощущение абсолютной подлинности, вот почему каждый кадр исторических экранизаций— как окно в эпоху или картина старых мастеров!

Именно здесь, на сцене студийного театра сегодня исполняют вокальный цикл Шостаковича певцы и музыканты, приглашенные клубом ARCC (Anglo–Russian Culture club).

Клуб этот, организованный Ларисой Итиной, существует на частные пожертвования (и благодаря ее неистощимому энтузиазму и работоспособности!). Он независим и бесконечно далек от любых ассоциаций с официозом и “русмиром”. Может быть еще и поэтому его мероприятия так разнообразны, качественны и интересны. И еще, надо отдать должное: ARCC прекрасно выбирают места для их проведения (лондонский дом-музей композитора Клементи, исторический Pushkin House, или вот эта удивительнейшая киностудия!). Мне очень импонирует попытка ARCC работать на стыке, шве между культурами, находя и предлагая  то, что может быть интересно как русско-, так и англо- говорящей публике с развитыми эстетическими запросами, а также – отсутствие ориентации на коммерцию.

Театр киностудии волшебно миниатюрен, но с ложами бенуара и бельетажа. Чувство, будто попал вовнутрь музыкальной шкатулки или голландского, старинного кукольного домика.

В этом декабре у Sands Studios получился “сезон Шостаковича”, который открылся постановкой на сцене Sands Studios музыкального спектакля “The Conductor” (Дирижер) по книге Сэры Квиджли —о написании 7-й Ленинградской симфонии, и вот, его вокальный цикл.

На фотографиях в своих круглых очках Дмитрий Шостакович похож на состарившегося Гарри Поттера, которому не помогла вся его магия. И победивший “Волдеморт” заставил его себе служить. Итак, предсказуемая победа сильного, простого и жестокого зла над хрупкой, обреченной гениальностью?

…Род бунтарей Шостаковичей оказался в Сибири после жесточайшего подавления Польского восстания. Потомки тоже вступали в “Землю и волю”, печатали прокламации, опять ссылались. А вот Дмитрию Шостаковичу взамен бунтарского духа дано было иное. Его “открыл” во время своей поездки в СССР Бруно Вальтер. Услышал Первую симфонию. Попросил прислать партитуру, но еще до этого уже понял: гений. В 1927 году происходит невероятное: симфонию 19-летнего Дмитрия исполняют лучшие дирижеры Америки и Европы — Отто Клемперер, Леопольд Стоковский и сам Артуро Тосканини! Шостакович, между тем, работает в театре Мейерхольда. Часто встречается со всемогущим покровителем Тухачевским, который в восторге от его музыки. Вскоре эти знакомства станут смертельно опасными, а по-настоящему Всемогущим (со свитой “всемогущиков” поменьше) станет в стране только один.

Первая пера Шостаковича “Леди Макбет Мценского уезда” — успешна неимоверна. Она очень успешно идет полтора сезона в СССР, но что еще опаснее — имеет ошеломительный успех в лучших концертных залах мира. И —предсказуемо— Самому Главному Ценителю не нравится такая музыка. Он уходит из зала, не дослушав. А что не нравится ему, не может нравиться никому. И в январе 1936 появляется в “Правде” приговор – “Сумбур вместо музыки”. “Классово чуждое искусство”.

Жена собрала чемоданчик. Каждый вечер они долго не ложатся, придумывают себе дела: Дмитрий не хочет, чтобы его взяли прямо из постели: унизительно одеваться перед их ухмылками. Вознесенные наверх волею случая, они упиваются унижением тех, с кем никогда не смогут соперничать в одаренности. Потом Шостакович решает спать прямо в одежде. Потом просто ставит стул у лифта и ждет страшных шагов посланников ада внизу на лестнице.  Соседи думали, что у него просто сварливая жена, от которой он сбегает на лестницу, а может, и сами хорошо его понимали… Сколько таких чемоданчиков собирали по всей стране. И ждали…

“Помолись, дружок, за бессонный дом, За окно с огнем!” (М. Цветаева)

Для человека нервного, чуткого такое напряжение становится пыткой! Он кается. Публично, смиренно. И тем выторговывает возможность работать. Ведь даже нотная бумага доступна только членам союза советских композиторов…

Война приносит облегчение: слово “Родина” вновь обретает смысл. Он пишет симфонию, которую потом назовет своим автопортретом. Седьмая Ленинградская. “В симфонии должен быть отражен весь мир” (Малер). Так и получилось! В прекрасной постановке Дмитрия Крымова “Шостакович” на фоне музыки Седьмой симфонии, от которой перехватывает дыхание, на фоне грохота и маршей страшных времен- тихий голос самого композитора: “Я знаю, что партия права. Я знаю, что партия желает мне хорошего”… А в это время четырехметровая кукла- монстр “Софья Власьевна” (“советская власть”) обнимает маленькую, жалкую куколку в очках, прижимает крепко к необъятной груди – не вырваться… 

В своей книге о Шостаковиче “The Noise of Time” (“Шум времени”), ставшей событием книжной Англии в уходящем году, Джулиан Барнс заставляет своего героя исследовать странную природу собственной трусости. “Он боялся сталинской власти, а самого Сталина не боялся— ни по телефону, ни лицом к лицу.”

Когда Шостакович “слушался”, ему давали сталинскую премию. Когда “не слушался”, наказывали. “Реалист рисует то, что видит, импрессионист — то, что чувствует, соцреалист — то, что скажут” (Tomas Varnagy). Расправиться все же не решались, убивали не до конца.    

Джилиан Барнс вкладывает в поток сознания героя такое самобичевание: “Прослыть героем – задача одного мгновения: выхватить пистолет, бросить бомбу, выдернут чеку, выстрелить сперва в тирана, потом – в себя. А прослыть трусом —задача на всю жизнь. Расслабляться нельзя. Нужно предвидеть любой момент, когда придется искать оправдания, содрогаться, заново открывать для себя вкус кирзового сапога и своей жалкой, падшей натуры”. (Дж. Барнс).

“Очень своевременная книга” и своевременно переведена…

Но один раз восстал Шостакович. И это я сейчас увижу и услышу, на сцене вот этого маленького театра!

1948 год выдался для Шостаковича особенно тяжелым. Опять нагнетается истерия поиска врагов: столь грандиозной и совершенной карательной мясорубке —самое эффективное из всего, что создала советская власть— нельзя простаивать без дела и без мяса…  Новое “мясо” это  “безродные космополиты”. Так, в эпоху крепчающего мороза Холодной войны между бывшими союзниками, называется новая фобия “отца народов” с синдромом Кроноса, пожирающего своих детей. “Космополитами” чаще всего оказываются  интеллигенты с еврейскими фамилиями. Шостаковичу, который порядочность человека, согласно собственному признанию, поверял отношением к евреям и не мог считать порядочным антисемита и юдофоба, было особенно нелегко видеть, как все это нагнетается сверху и встречает безоговорочную поддержку снизу.  Всевозможные хренниковы разносят творчество Шостаковича разносят за “формализм” и недостаток предписанного оптимизма.

Его лишают звания профессора обеих консерваторий – Московской и Ленинградской— “за профнепригодность”, причем узнает он о своем увольнении на проходной: вахтер просто не выдаст ему ключи от аудитории. Опять изгой. Смех сквозь слезы.

И вот, в разгар всего этого, однажды в киоске станции Комарово он увидит этот сборник— “Однажды… я проходил мимо книжного магазина и увидел томик с еврейскими песнями. (…) Я подумал, что можно было бы рассказать о судьбе еврейского народа, выбрав несколько песен и положив их на музыку. Это показалось мне важным, потому что я видел, как разрастается вокруг меня антисемитизм. Но я не мог исполнить цикл в то время, его впервые исполнили гораздо позже, и гораздо позже я сделал оркестровую версию этой вещи.” (С. Волков «Сталин и Шостакович», М.: Эксмо, 2004). Музыка во всем виноватых изгоев, где смех всегда сквозь слезы — это было ему даже слишком понятно и близко.

Он отобрал для вокального цикла одиннадцать местечковых песен, собранных в Белоруссии И. Добрушиным и А. Юдицким, переведенных ими с идиша. Восемь — о несчастной доле до революции и три — счастливые песни после…В постановке Дмитрия Крымова показано очень верно: гигантская “Софья Власьевна” придавливает собой тряпичную куклу-очкарика— “Шостаковича” под первую песню цикла колыбельной-плача:

“Кого родила она?

Мальчика, мальчика…

А где схоронили?

В могиле.

Ой, мальчик в могиле”

 

И вот, последняя песня этого цикла —ирония, в которой заключен протест и —одновременно— страшное пророчество.

Я мужа смело под руку взяла,

Пусть я стара, и стар мой кавалер.

Его с собою в театр повела,

И взяли два билета мы в партер.

До поздней ночи с мужем сидя там,

Все предавались радостным мечтам,

Какими благами окружена

Еврейского сапожника жена!

Ой, ой, ой, ой, какими благами окружена еврейского сапожника жена.

И всей стране хочу поведать я

Про радостный и светлый жребий мой:

Врачами, врачами наши стали сыновья –

Звезда горит горит над нашей головой.

Ой, ой, ой, ой, звезда горит над нашей головой.

Ой!”

 

Исполнение цикла в Sands Studios замечательно. Певцы переживают каждую маленькую трагедию каждой сценки.  Мария Гулик (меццо-сопрано), Галина Аверина (сопрано), Михаил Шепеленко (тенор), Алексей Демченко (пианист). Чем четче нарастает ритм от пески к песне, чем громче звук, тем сильнее тревога, к которой примешивается странное чувство радости и “гибельного” восторга. Я знаю, что чувствовал тогда Дмитрий Шостакович на платформе Комарово в далеком 1948-м. Я понимаю. Творение всегда выдает, даже если вынужден лгать художник. Шостакович говорил разные слова в разных наборах, какие ему предписывали, делал, что ему говорили, полагаясь, что его музыка о сокровенном расскажет сама. Тем, кто будет способен понять. Об остальных он не волновался. Так и вышло. В памяти сами собой возникают образы Шагала, словно вот только что каждая краска обрела звук, а персонажи – голос…

Свет давно погасшей звезды.

“Вспоминаю Дмитрия Дмитриевича Шостаковича при жизни… Стоило ему войти в зал, как у присутствовавших там уже возникал какой-то душевный трепет. Причём был период, когда к этому трепету примешивалось чувство страха. Мне было десять лет, когда я впервые увидел Шостаковича. Это был январь 1955 года. В Малом зале Ленинградской филармонии состоялась премьера вокального цикла Шостаковича «Из еврейской народной поэзии». За роялем сидел сам автор, а пели – Нина Дорлиак, Зара Долуханова и Алексей Масленников. Последняя часть этого замечательного произведения заканчивается громко: “Врачами, врачами наши стали сыновья!” А в памяти у всех ещё было живо “дело врачей“, последнее сталинское кровавое дело, когда в газетах публиковались статьи о ”врачах-убийцах”. И я до сих пор помню: несмотря на финальное фортиссимо, казалось бы вынуждавшее к немедленным аплодисментам, в зале воцарилась гробовая тишина. Буквально кожей своей я почувствовал страх зала. Казалось, сейчас откроются двери, войдут люди в кожаных пальто и всех заберут. Это было моё первое соприкосновение с музыкой Шостаковича ”лицом к лицу”. Я тогда понял – не через разум, а внутренним наитием, – что услышал потрясающий шедевр, мне пока ещё в полном объёме недоступный”. (Владимир Спиваков, «Голос всех безголосых», предисловие к книге Соломона Волкова “Сталин и Шостакович”)

Возвращаюсь в Лондон, в Ротерхайт, словно из другого измерения. Противоположный берег Темзы залит огнями, в голых ветвях высоких вязов у церкви поднимается ночной ветер… Итак, предсказуемая победа сильного, простого и жестокого над хрупкой, обреченной гениальностью? Нет, все получилось так, как и должно быть в сказке: магия музыки и слов, даже умолкнувшая уже, ощущается сейчас стократ сильнее — и нет сильнее оружия перед любыми грядущими страхами. 

Так что же связывает корабль отцов-пилигримов “Мэйфлауэр”, Шостаковича и костяную пуговицу Генриха VIII? “Начиналось все в разных местах, в разное время, причем, зачастую, еще до твоего появления, на свет, в чужих землях и в чужих умах”.

А вот теперь все таким непредсказуемым и прекрасным образом связалось в этот декабрьский вечер у Темзы. И стало моим.

И продолжается теперь во мне…

 

 

 

 

 

 

 

 

Leave a comment

XHTML: You can use these html tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Business Consulting


Translate »